subscribers

subscriptions

2.4K

views

May 2026

«Преступление и наказание 1994» на малой сцене Театра на Бронной Если вы думаете, что «Преступление и наказание» — это скучная классика из школьной программы, то вам срочно надо увидеть версию этого романа в Театре на Бронной. Режиссёр Сергей Ходьков (ученик Богомолова) органично перенес его действие в лихие 90-е. Спектакль идёт на малой сцене, и, как по мне, это не просто техническая деталь — это художественный выбор. Ты сидишь в нескольких метрах от актёров и это превращает зрительный зал в комнату общежития, где отсутствуют барьеры. Ты не смотришь на сцену, а словно внутри неё, чувствуешь нервное дыхание, пот от волнения, запах эпохи. Ещё до первых сцен и после антракта на экране старого телевизора мелькают программы того времени — шоу, обрывочные новости, реклама. Ты ещё не видел ни одного актёра, а уже чувствуешь запах 90-х. сцена в бане как философская арена спектакля — грязно, тесно, обнажённо. Здесь Ходьков сталкивает три голоса - Разумихин кричит о волчьей среде и о том, что вечно кто-то виноват — только не сам человек. Раскольников отвечает ледяной теорией о двух разрядах: великие имеют право перешагивать через жизни ради своей идеи. А Порфирий задаёт один вопрос, который обнуляет всё: как отличить этих необыкновенных людей? Знаки при рождении? Ходьков — настоящий ученик Богомолова. Спектакль сочится прямолинейностью, которая лезет из открытых ран эпохи. Нецензурная лексика искусно вплетена в диалоги — не в каждом, но когда слово прилетает, оно разрушает стены между сценой и зрителем, придавая разговорам максимальную живость. Раскольникова лихорадит, он мечется. А на экране старого телевизора разворачивается примитивная игра-бродилка. Живой, мокрый от пота Раскольников и плоская графика, где тоже кого-то убивают, сливаются в один липкий кошмар. Его сознание заражено тем же вирусом, что и пиксельный герой. А каков Свидригайлов - он появляется и хочется вжаться в кресло. Рустаму Ахмадееву роли бандитов органичны настолько, что он не играет злодея — он излучает опасность. Григорий Верник, достойнеший продолжатель дела отца — ледяной взгляд идеолога, смешанный с безумием, от которого холодеет в зале. Мария Дудник (Соня) — шестнадцатилетняя девочка, которую продали в бордель. В её Соне нет святости — есть надлом, боль и страшная внутренняя сила.

Tula-Arena

Tula • Sports center

February 2026

Очень плохо! Не предусмотрено никакой парковки! Во время концерта машины бросали вдоль дороги, в жуткий снегопад. Образовалась огромная пробка на Калужском шоссе, опоздали на час. В гардеробе отказались взять куртки из за отсутствия мест. И не только у нас. Куда их деть? Может, надо как то рассчитать количество проданных билетов и наличие вешалок? Настроение испорчено, концерт ждали три месяца.

Modern

Moscow • Theatre

February 2026

мои последние впечатления о походе в театр Модерн! На премьеру спектакля, о котором я расскажу сегодня зрители шли почти с завязанными глазами, не зная даже его названия. Занавес спал - Юрий Грымов выпустил «Ночь в Лиссабоне» по Ремарку, по его, пожалуй, самому пронзительному роману об эмиграции и войне. «Извечная для человечества сцена — прислужники насилия, жертва и вечный третий, зритель, который не поднимет руки...». И ты в зале — вот он, этот третий. На одной из сумрачных улиц Лиссабона зритель оказывается еще до начала спектакля - его окутывает дым, исходящий от сигары официанты и мурлыкание кокетливой леди. Здесь же сразу стоит упомянуть сильнейший композиционный ход Грымова. Первая сцена и финал — это зеркало, только в начале в этом казино мы видим разодетых гостей, а в конце по тому же полу гремят *** «сапожища». И, как только открывается занавес, в свою власть наблюдателей берет звук. Да, он, словно живая материя - треск, гул, ударные — врываются в голову, как неотвязная мысль. Они не фон и не второстепенный персонаж. Это ритм беженца, который никогда не останавливается, даже когда герои молчат или смакуют вино. Но главное открытие — как Юрий Грымов и звукорежиссер Мария Севрук заставляют звучать декорации. Вот первая сцена в баре. В решающий момент передачи документов для побега официант начинает усердно протирать хрустальную люстру. Тонкий звон хрусталя прорезает воздух, как напоминание о хрупкости мира. Эти люстры — сквозной образ. Они же висят в церкви, где *** проводят крещение младенца. Но здесь хрусталь звучит иначе: холодно, мертвенно, почти похоронно. Блестит он и в комнате Хелен при ее первой встрече с мужем спустя пять лет разлуки. Здесь хрусталь является символом хрупкости любви. Кстати, режиссер спектакля лично учил главных героев разбираться в том, что они пьют на сцене. Они говорят о «носе вина», о танинах, о теле. Для их персонажей это не снобизм, а якорь спасения. Когда мир рушится, умение отличить выдержку от кислоты — последний признак того, что ты еще человек. Свет тоже стал полноценным участником действия. Лучи режут пространство, как прожекторы в концлагере, как судьбы героев. Каждая мизансцена выстроена с ювелирной точностью — каждая световая партитура работает на общий замысел. В моей памяти особо задержалась сцена с поездом - сначала мы видим имитацию пара, который стелется по полупрозрачной кулисе. Рассеиваясь, он перетекает в вагон, создавая полное ощущение присутствия - будто ты не зритель, а пассажир того же поезда, бегущий из Европы, которую уже не спасти. И здесь особенно важно сказать про тех, кто остается за кулисами. Я видела в Модерне многое, но такой быстрой смены локаций еще не было - все пролетает перед глазами, создавая эффект лихорадочного бегства. Не смотря на звенящее в воздухе напряжение, в постановке нашлось место юмору. Тому самому, горьковатому, с привкусом пепла, который позволяет героям не сойти с ума. В спектакле он разбросан точными касаниями — в диалогах, в реакциях, в бытовых мелочах.